НА РУСЬ

Есть у слова «русь» и ещё одно значение, которое я не вычитал в книгах, а услышал из первых уст от живого человека. На севере, за лесами, за болотами, встречаются деревни, где старые люди говорят по-старинному. Почти так же, как тысячу лет назад. Тихо-смирно я жил в такой деревне и ловил старинные слова.

Моя хозяйка Анна Ивановна как-то внесла в избу горшок с красным цветком. Говорит, а у самой голос подрагивает от радости:
— Цветочек-то погибал. Я его вынесла на русь — он и зацвёл!
— На русь? — ахнул я.
— На русь, — подтвердила хозяйка.
— На русь?!
— На русь.

Я молчу, боюсь, что слово забудется, упорхнёт, — и нет его, откажется от него хозяйка. Или мне послышалось? Записать надо слово. Достал карандаш и бумагу. В третий раз спрашиваю:
— На русь?..
Хозяйка не ответила, губы поджала, обиделась. Сколько, мол, можно спрашивать? Для глухих две обедни не служат. Но увидела огорчение на моём лице, поняла, что я не насмехаюсь, а для дела мне нужно это слово. И ответила, как пропела, хозяйка:
— На русь, соколик, на русь. На самую, что ни на есть, русь.

Осторожней осторожного спрашиваю:
— Анна Ивановна, не обидитесь на меня за назойливость? Спросить хочу.
— Не буду, — обещает она.
— Что такое — русь?
Не успела она и рта открыть, как хозяин Николай Васильевич, что молчком грелся на печи, возьми да и рявкни:
— Светлое место!

Хозяйка от его рявканья за сердце взялась.
— Ой, как ты меня напугал, Николай Васильевич! Ты ведь болеешь, и у тебя голоса нет… Оказывается, у тебя и голосок прорезался.
А мне объяснила честь по чести:
— Русью светлое место зовём. Где солнышко. Да всё светлое, почитай, так зовём. Русый парень. Русая девушка. Русая рожь — спелая. Убирать пора. Не слыхал, что ли, никогда?
Я слова вымолвить не могу. У меня слёзы из глаз от радости. Русь – светлое место! Русь – страна света.

Милая светоносная моя Русь, Родина, Родительница моя! Мне всегда виделся невечерний свет в русом имени твоём, коротком, как вдох счастья.

Тут уж никуда не денешься. Тут всё из первых крестьянских уст…

С.Т.Романовский — рассказ «Русь» (отрывок).

Сердце, печка, предки

Нового у нас  в Алтайской деревне – урожай сего дня. Литров 5 малины и 2\3 15 литрового ведра крыжовника. И новое осознание. Связанное с нашей нынешней оторванностью от корней, земли. Есть в нашей Уймонской долине прекрасный парень, потомок кержаков, печник во втором поколении (не один десяток печей с батей и один поднял), интересный собеседник, читающий осознанную литературу. Спросил он меня почти как в фильме – в чем смыл брат? моей жизни, служения, РОДового пути.. Парень явно больше чем просто печник! Немного печников прочитали Кастаньеду) Он еще молод, все у него впереди и сказал я ему на потоке, что пока надо заниматься тем, к чему душа лежит, жить с открытыми глазами , не пропуская знаки вселенной. И дело твое не простое , сказал я. Делаешь ты печки – сердце дома. Кто понимает, тот осознает как важно вообще рабочие руки прикоснувшиеся к постройке дома, как потом влияет это на жизнь в нем, а уж печка подавно! Не просто так называли ее сердцем дома! Вот и делать надо печи ОСОЗНАННО, понимая, что она принесет с собой в этот дом! Вообщем такой совет пришел ему, через меня! Ибо помнили еще наши, не такие уж и далекие предки, как важна ПЕЧЬ в доме и как ВАЖНЫ руки что ее собрали! Живем мы теперь как слепые котята, не понимая СУТИ многих вещей! Мерием все деньгами да материальной нуждой! Многое конечно приходит сейчас на потоке, по наитию! Но какой пласт беЗценной информации мы потеряли! Самое время вспоминать и возрождать! Думаю с родного моей душе печника тоже начнется возрождение в наших домах и сердцах! Так что кому ОСОЗНАННУЮ ПЕЧЬ в ваш дом, обращайтесь, дам координаты Печника (именно так с большой буквы) 

ЗАВЕЩАНИЕ СТАРОВЕРОВ Уймонской долины

Завещание староверов, изложенное Раисой Кучугановой в Уймонской долине Алтая в конце сентября 2011 года 

– Всё, что рассказываю, сказывали мне удивительно добрые, светлые, умные люди, которые жили и живут в Уймонской долине. 

Нет перины, нет кровати, да мягки у нас полати. И там, на полатях, полно ребятишек. Много Бог детей дает, да лишних не посылает. Если ребеночку в животе у матери место нашлось, то на белом свете место ему подавно найдется. Ребеночек родился — он не замрёт, для него на белом свете всё готово: чем поить, чем кормить. Господь Бог дает на жизнь ребеночку. Дитя дает и долю ему дает. Бабушки у зыбки разговаривали с детьми с самого их рождения, напевали колыбельные или духовные стихи. Ребенок привыкал к ласковой речи. И немного погодя уже пристраивался к песне и баюкал себя сам. Не от еды дитя растет, а от ласки. Любит шанюжка мазанье, а головушка глаженье. Гладили по голове и приговаривали: мальчик очень маленький, / мальчик очень славненький, / дорогая деточка, / золотая веточка, / трепетные рученьки / к голове закинуты, / в две широких стороны / словно крылья вскинуты, / дорогая деточка, / золотая веточка. 

Меня очень занимал вопрос, почему старообрядцы так долго жили. Думаю, оттого, что жили они с молодыми, о стариках заботились, за ними ухаживали, хорошо кормили, их лечили, и главное — с ними считались, они чувствовали свою нужность, сопричастность. В семье они были нужны всем и каждому в отдельности. Бабушке только дедушка не внук. Были женщины, которые, оставаясь одни после смерти мужа, переставали заботиться о себе. Приходишь к ним, спрашивают: то ли обед, милая моя, то ли ужин? А те бабушки, пусть одинокие, кто готовит себе первое, второе, третье, те живут до конца. Ребенка воспитывала и вся семья, и община. Хошь узнать про детей, так спроси у людей. Если вдруг ребенок не очень хорошо ведет себя в деревне, то родителям сразу скажут: «Марья, у тебя Ванятка не здоровается с людьми». И Марья строго поговорит с Ваняткой. Если оставался старик один, за бобыля хлопотала вся община. Скажут: «Ивановна, ты эту неделю за Ананьевной ходишь». И Ивановна бегом будет бегать, всё чисто вести, кормить, поить, ухаживать, уговаривать, успокаивать; помочь, поднести, подать, пожалеть, всё будет делать Ивановна для Ананьевны. Приготовь домашнюю пищу, а потом отдай ее нищему. Походила она, другая будет, третья, снова очередь доброй Ивановны подойдет, и она скажет мужу: «Ваньша ты, Ваньша, давай Ананьевну возьмем, пошто она одна мыкается-то?» И возьмут. И при такой большой семье и докормят, и допоят. Поверьте мне, так и было. 

Если остался ребенок сиротой, хоть русский, хоть алтаец, собиралась община, решала, кому отдать. У него, может, семейка во всю скамейку, но он возьмет, и выкормит, и выучит, и о неродном будут заботиться больше, чем о родных. Сирота в дом — счастье в дом. Что с нами сейчас стало? Почему мы такие черствые?! Всего у нас полно, и еды, и одежды. И живем мы хорошо. Нам и старики не нужны, даже их портреты мне отдают — знают, что сохраню. Не бойся смерти, бойся старости. Придет старость, придет и слабость. Стар да мал — дважды глуп. Вот как они скажут. Если старик привередничает, надо подумать, что нелегко ему. Он не всегда таким был. Чем больше греха, тем умирать труднее. Старых не обижайте, это и ваша старость. Мы не будем на вашем месте, а вы будете на нашем. Они так говорили. Да мы-то еще хуже будем! Если нечем помочь, скажи хоть ласковое слово. А если старый человек груб с вами, то и это прости. Это не от ума ведь, от старости и болезней. 

Уважение к матери, отцу было безмерно. Отец сидел под образами, и про него говорили в доме: «Как Бог для людей, так отец для детей». Отца почитали, но: за отца отмолишься, а за мать поплатишься. Обидел отца, с Богом можно договориться, а вот уж обидел мать, с Богом не договоришься. Они рассказывают: мы при маме даже громко не говорили. А уж если кто не так скажет, она весь день проплачет, вся слезами изольется, а мы все ходим, прощения у нее просим. Много слез на свете: вдовьи, сиротские, но нет дороже материнских слез. Всё, что ты плохо сделал для матери, не приходит сразу к тебе, походит сначала по жизни. Но те же обиды к тебе вернутся. Материнская-то ладонь высоко поднимается, да не больно бьет. Материнская молитва со дна моря достанет. Материнский гнев — что весенний снег: много выпадает, да скоро тает. На хлеб да на детей недолго насердишься. Жена для совета, теща для привета, да нет милей родной мамоньки. Жена плачёт — роса падет, сестра плачёт — ручей течет, а мать плачёт — река течет. Самые святые, самые горячие — материнские слезы. Варвара Игнатьевна говорила так: кто не почитает родителей и не будет за ними ухаживать, того потом, на Божьем суде, даже судить не будут. Мои хорошие, даже если родители и не очень правы, промолчите вы, проскорбите, но не обижайте их. Никогда. 
Недавно вот записала: сын мать тридцать лет держал. Ходил за ней, ухаживал, и только подумал, что теперь-то, мать, с тобой рассчитался, как у него за плечами появился ангел. И говорит: «Никаких долгов ты не отдал. Вот как ты с лавки свалился, а мать тебя подхватила да обратно усадила, и не упал ты, не изувечился, вот только за это ты и рассчитался». 

Уважали не только своих матерей — и родителей мужа, жены. Сижу со старенькой бабушкой — Мария Ивановна Тюленева, ей 92 годка, и спрашиваю: «Баба Маня, а правда, что ночна кукушка всё равно перекукует?» Она отвечает: «Перекукует-то перекукует, дак справедливо куковать-то надо. Вот ты сегодня несправедливо куковала, завтра. Муж поймет. Свекровь называли маменькой, свекра — тятенькой. Обидеть их было нельзя. И когда я спрашивала стариков, почему так уважительно относились к родителям мужа, они смотрели на меня с недоумением: да ты че, милая, понятно ведь, муж-то будет больше любить». Прежде чем пойти по воду, молоденькая невестка должна была подойти к свекрови: «Мамонька, благослови по воду сходить». Та скажет: «Иди, доча, благословляю». А если без благословения, то строго спросит: «Ты далеко ли ходила?» У нас нельзя говорить «куда». Если пошел на охоту или рыбалку и спросят так, уж лучше вернуться, всё равно ничего не добудешь. Ты далеко-то ходила? По воду? Иди да вылей. Между свекровью и невесткой устанавливались самые теплые отношения, они общались друг с другом, любили друг друга, уважали. 

Я много разговариваю с людьми. Однажды пришел ко мне молодой человек, и, когда я говорила о матери, он прервал меня со слезами: «Мне-то что делать, меня мать с отчимом выгнали из дома, когда мне было всего 15 лет, я всего добился сам (а работал он инженером на крупном заводе в Новокузнецке), мать теперь больна онкологией, она просит у меня прощения, я сказал, что простил, но как же мне тяжело!» Я сказала: «Так ты, мой дорогой, беги скорей. Да падай ей в ноги, да проси у нее прощения. Как же ты жить-то будешь?» Он быстро встал, то ли отодвинул, то ли обнял меня, и, как бежал, крепко ударился головой. «Господи, — говорю, — теперь еще и голову разбил». А он обернулся и говорит: «Давно меня надо было по башке ударить. Хоть бы успеть». Вот хоть бы успеть нам сказать ласковые слова. Они самому тебе ничего не стоят, а другому много дают. И если старенькие родители делают что-то не так, мыслят не так, не так говорят, промолчи, помогай, не осуждай. Мои хорошие, тетка моя говорила: «Если бы дети так заботились о родителях, как родители о детях, — конца света никогда бы не было». 

Нельзя при людях, а тем более при детях, ссориться. Из дома выметать сор. Если в деревне что-то узнают, скажут: «Ой, понесуха в доме-то у них». Понесуха — хуже, чем сплетница. Всё, что в доме, решали под одной крышей, а между мужем и женой под одной шубой. Муж с женой если и бранятся, то под одну шубу ложатся. Семьи были по 18—20 человек, 5—6 невесток в доме, нельзя было ссориться, говорили: не разжигай, туши, пока не разгорелось. Если одну невестку обидели, она никогда другой не скажет, никому не проговорится. Не проплачешься за столом — проплачешься за столбом. Скажет тихонько мужу. А мудрый муж не побежит разбираться, кто обидел его лапоньку. Представьте: сколько народу, не найти ни правого, ни виноватого. Скажет: «Ну да ладно тебе, потерпи, всё и ужамкается» 

Какие слова мне сказали: «Щиплет тебя — да не убивает же, не отвечай, не расстраивай себя, время покажет, кто есть кто, пусть лают — себе мотают. Говори вот так: «Как царь Давид был кроток да мудр, дай мне, Господи, кротости». Рассказывают: пришла в дом молоденькая сноха, а старшие молодухи ее невзлюбили. Как выпадет ей варить, они по щепотке соли в варево бросят, и потом все ворчат на молодуху. Расстраивается она: как же так? И вот сели они как-то за стол, опять ворчат: пересолено. Девка на слезах уже. Тогда старый-старый дедка кряхтел-кряхтел на печи да не выдержал, слез оттуда. Подошел к шестку да всю солонку в чугунок высыпал и проговорил: «Все посолили, а я ишшо нет!» — И все обиды враз кончились. 

Когда собирался жениться сын, очень переживала вся семья. Смотрели по родне. Говорили так: «Берешь дочь — смотри мать». Проглядывали до седьмого колена. Сводил наставник. Разводиться было нельзя. Если на том настаивал муж, отлучали от общины всю его семью, если жена — ее семью. Говорил наставник: «Я Богом не играю, не я вас свел, а Господь». Ну вот, не дай Бог, попалась стропотливая жена, то говорили: как же он с ней будет, железо уваришь, а злой жены не уговоришь. Лучше хлеб есть с водой, чем жить со злой женой. Так проговорят. Или: плоху квашню не перепечешь — худу бабу не переделаешь. 

А Зинаида Ефремовна, ей уж тоже 90 годков, говорила мне: «Первый муж от Бога, его даже ругать нельзя. Нельзя от него таиться, черно-бело — всё с мужем оговаривать надо. Беречь своего родного мужа; как ты его поставишь, так и в доме, и в деревне с ним будут считаться». Ничего не помогает, так расскажут притчу. Жили-были муж да жена. И хорошо бы они жили, да жена угодила поперешная. Всё наперекор. Назло мужу сяду в лужу. Замучился мужик. Скажет: брито. А жена: стрижено. Он: стрижено. Она: брито. Ни уговорить, ни убаить. Как-то надо им было перейти через канавку. Не перепрыгнуть, не перебрести. Мужик перекинул через канавку жердочку. Сам перешел и жене наказывает: не крутись, не пялься, иди тихонько! Упадешь ведь и утонешь! Но она же поперешная. Как давай она крутиться, как давай она вертеться! Бултых в воду… и утонула. Заплакал мужик, жалко жену. Пошел искать ее вверх по речке. Люди спрашивают: пошто плачешь? Отвечает: жена утонула. Так ты пошто, говорят, вверх идешь, вниз по канавке иди, ее же течением понесло. Нет, отвечает мужик, вы моей жены не знаете. Она поперешная. Уж она непременно вверх поплывет. 
И обязательно невестка, которая дорожит своим авторитетом, задумается. Одна бабушка мне рассказывала. Дедка Анфилофий наказал моему брату: если невеста тебе хоть одним делом не поглянется, не бери ее. И вот он приехал сватать, невеста очень понравилась, всем хороша. А как щепки щипала — не понравилось. И не стал он брать ее и ни разу о том не пожалел. 

Все пословицы, поговорки, сказки, легенды, что записываю, в основном про женщин и для них. Про мужиков есть, но мало. Потому что мир в семье женой держится. Говорят: учи детей без людей. Не будут делать замечание, когда люди вокруг. Если видят, что сын не совсем по-доброму относится к своей жене, они его прижмут возле амбарчика — тятенька, дедонька, бабонька тут же идет с батожком: говорит, я вам подсоблю. И спросят: у тебя пошто Аксинья плакала? Ишь ты, Ваньша, какой — у худого мужа жена всегда дура! Вот как они скажут. Жена мужу не прислуга, а подруга; родители берегут дочь до венца, а муж — до конца. Не та счастлива, что у отца, а та, что у мужа. Бабонька скажет: смотри мне! И не потому, что он бабонькиного костыля боится, а потому, что ее уважает и его авторитет парню дорог, он подумает, стоит ли так себя вести. А вообще лучше ногой запнуться, чем языком. Прибереги язык в беседе, а сердце в гневе. Не то мудрено, что переговорено, а то, что не договорено. Вот так надо жить. 

Все, что я знаю, мои дорогие, это не я, это они мне рассказывали. Прихожу к ним, бывает, избушка ну совсем заваливается. Думаю: Господи, хоть бы бабушку не задавило, а она: «Я, милая моя, хорошо живу, избушка хоть и худенька, да своя. Дождем меня не мочит, огнем не жжет». Я говорю: «Как у тебя здоровье-то?» Сегодня, отвечает, хуже, чем было вчера, так ведь лучше, чем будет завтра. Я говорю: «Одна живешь, тяжело поди». Она: «Я не одна, я с Богом живу». 
Не устаю удивляться мудрости, поэтичности этого народа. Прихожу к бабушке, старенькой совсем, седенькой. Говорит: «Вот ты погляди, у меня соседи, я с ними ругалась, бранилась, они меня обижали, я на них жаловалась. А теперь вот я поняла, вспомнила, что мне мама говорила: «С соседом не бранись, пойдешь к нему не за мукой, так за золой». И стала я их привечать: то пирожок дам, то поговорю. Ты, погляди-ка, милая моя, какие люди хорошие! Они мне вон забор исправили, они мне поленницу сложили, они мне дрова раскололи». 

Они люди незлобливые, простодушные, умеют подтрунить друг над другом. На неудачную шутку скажут: иди в овин, да шути там один. Вот еще как выговаривают: у Фили пили, Филю же побили. И шила, и мыла, вязала и катала, да всё языком. Знаю, что вру, да уняться не могу. Нет баушки — купил бы, есть баушка — убил бы. На вопрос: а ты че, меня не узнала? — покачает головой и скажет: я пошто тебя не узнала? Я бы тебя не узнала, так залаяла. 
Усмиряй свою гордыню, усмиряй, не будь ты выше, чем другие, уважай людей, уважай сам себя, так и люди уважать тебя. Гордиться ничем нельзя. Сделал добро и погордился — вот и нет добра. Подаешь — так надо так подавать, чтобы не видно было в руках, что подаешь, и чтобы твоя левая рука не знала, что дала правая. Если кто с кем поругался, грех на том, кто не простил. Где человека осуждают — вставай и уходи. И никого не слушай. Судить, оговаривать — грех. Осторожно надо с человеком. Бог — главный судья. Обижают тебя, а ты делай добро. Мама всё говорила: «Тебя обидели — они тебе зло, а ты им благо». Я пока молода была, то думала: но с чего же это? А сама-то как повзрослела, так и поняла: он тебя обижает, а потом к тебе же и тянется. В тебя плюют, а ты улыбайся, знай своих врагов в лицо, да отплачивай им добром. Помолись на восток да пожелай им добра-здоровья, злата-серебра. Вот когда короба их наполнятся, они про тебя забудут, и ты будешь жить в мире и здравии. 

Идут Господь Бог и апостолы по земле. Много у них работы: кому помочь, кому посоветовать. Мужик их жалеет: милы вы мои, ни отдыха у вас, ни праздника. Апостолы: нет, есть у нас праздник. Вот когда невиноватый у виноватого прощения попросит — то и есть апостольский праздник. Варвара Герасимовна Чернова говорила: гордый не спасется. Пусть даже ты и нажил богатство не своим трудом, так делай благо другим, и Господь спасет твою душу. Ведь богатство от Бога, а если людям нет от тебя никакой помощи, Бог отступится от тебя. Вруны, лжеклятвенники не спасутся. Напраслина на человека — большой грех. А на кого возводят напраслину — надо достойно перенести. 

Человек грешит, ты видишь, а назавтра ты его грехи забудь. Свои грехи, о них и думай. Если обида — надо сократиться и помнить: лишнее слово досаду приносит. Чем больше злишься, тем больше хочется. Молиться надо за людей и за себя. Я хочу всем делать добро, а молода — тоже была не подарок. Добро. В чем оно? Да вот Виктор мостик через речку для людей сделал, это и есть добро. Придет такое время, когда не заступятся за тебя ни мать, ни отец, ни брат, ни сестра, заступятся одни только добрые дела. Надо самим трудиться, и дети, чтобы трудились. За подол еще мамкин держится, а уже чтобы титьку коровью тянула. Парнишку с младых лет на лошадь садить и не пугаться, что убьет. Мужиком чтобы себя чувствовал. Как же хорошо жить, когда есть кому-то что-то дать. Вот, мои хорошие.

Некоторые размышления о русском народном танце

О традиционном русском народном танце и о культуре движения в частности пишут сейчас довольно часто. Но мне хотелось бы поделиться своим личным опытом, проанализировав 15 лет работы в этом направлении, основываясь на экспедиционных материалах. Пятнадцать лет назад, как и все студенты нашего хореографического отделения Ленинградского ( в прошлом) Института Культуры, я пыталась постичь искусство танца… И всё было как будто ясно и понятно, не попади я в свою первую фольклорную экспедицию на Псковскую землю в заброшенные хутора, в далёкие деревушки к древним бабушкам и дедушкам, хранителям «живой» старины. И вот тут-то всё в моей душе перевернулось.

Я попала совсем в иной мир, где всё по-другому. Где поют и говорят, мыслят и живут иначе, чем в городе. Тогда, я помню, совсем запуталась. Мне было непонятно, почему, отдав всю свою жизнь танцу и учась этому с утра до вечера, я не могу встать с бабушками в круг и сплясать также, как они. Хотя все движения очень просты (и по мнению моих коллег даже примитивны).

И тогда я поняла, что это вообще нельзя назвать движениями, т.е. их нельзя вычленить из главного. А главное – это состояние, в котором человек находится, когда поёт и танцует. Но это был лишь один ответ на мои многочисленные вопросы. И начались поездки по различным деревням страны. Началась учёба у замечательных учителей, носителей наших традиций, в Вологодской, Ленинградской, Псковской, Алтайской, Пензенской, Белгородской, Курской, Архангельской «губерниях». Анализируя экспедиционный опыт, я прихожу к выводу, что есть основные принципы в русском народном танце, которые в корне отличаются от академических принципов обучения танцу в наших хореографических учебных заведениях.

В чём эти отличия?

Начнём с того, что каждый учитель этого направления должен понимать, что фольклор – это не искусство, а культура. И нужно жить этим, а не просто «рядиться» в костюмы ради выступлений. Я вовсе не против концертов. Но я за то, чтобы сначала войти в традицию, а потом её «пропагандировать», а не наоборот. Итак…

Первоначально танец, как вершина психического и физического состояния, в любой древней культуре был обращён к Богу, к природе, и нёс ритуальный смысл. Т.е. человек или группа людей была как центральное звено в неразрывной цепи между небом и землёй. Подтверждение этому я нахожу и в наши дни, наблюдая, к примеру, как водятся курские «карагоды», поморские «столбы» или псковский «кружок». Когда начинает звучать музыка, либо песня, либо просто ритм, человек через этот ритм попадает в особое состояние, где он ощущает связь и с небом, и с «корнями», и вообще со всем окружающим (через свою душу).

Если я говорю о «корнях», то имею в виду ту силу, которая исходит от Земли нашей. И если я говорю о «небе», то имею в виду Русь святую, которая находится над землёю русской и сохраняет в себе всё благое, что накоплено нашими предками за многие тысячелетия (для многих это мистика, а для меня это реальные ощущения).

 

И особенно в древних песнях, плясках происходит такая связь. Она ощущается как некая очищающая сила. Так, например, на Вологодчине рассказывают плясуны: «Пляшешь и волосы дыбом встают, а ты как летишь». Можно называть это по-разному. Но речь идёт о вполне реальных ощущениях, очень тесно связанных с силой русского духа.

Правда, такой связи не происходит, если человек закомплексован, т.к. «каналы», по которым течёт эта жизненная сила, у него перекрыты. И человек ничего подобного не испытывает. Как это ни странно, чаще всего это состояние не получается у тех, кто получил всевозможные высшие специальные образования. Они у каждого свои. Кто-то всё воспринимает через ум, а кто-то через тело. Некоторые во всём видят энергетику, а здесь и до магии недалеко: ведь если энергетика неодухотворена, то она будет разрушающей… А причина в том, что и восприятие, и самовыражение должны происходить именно через душу, т.к. это есть центр человека. И тогда всё становится гармоничным.

Правда, часто встречаются люди, которые просят объяснить такое восприятие — «через душу». И, к сожалению, многие даже не понимают о чём идёт речь. Они ни разу не ощущали тепла своей души. Душа закрыта. А это уже яркий показатель того, насколько мы со своим техническим прогрессом далеко ушли от природы и от наших предков. Но, говоря о душе, нельзя не вспомнить о вере. И очень важно понимать: рядом с вами душа верующего человека или нет. Ведь когда мы танцуем наши пляски или поём русские песни, через нас порою начинает протекать необыкновенная сила. И вот тут сразу видно, кто творит, а кто разрушает. Особенно ярко это проявляется на древних формах, например, «ломание» или пляски «под драку». Я видела ломание в Псковской области. Когда деды были уже в самом разгаре, то было очевидно, как от одного из них исходит свет и сила, а от другого – сильная агрессия. Даже стоять рядом с ним было просто страшно. Чувствуя это, бабушки запели частушки игроку, чтобы тот поскорее заканчивал, говоря при этом: «Хватит! А то покалечит кого, он в Бога – то никогда не веровал». Потом уже я спрашивала: «А как это вы с Богом прожили все эти годы при советской власти?» — « Дак ведь, доченька, Бог – он везде, и природа – Бог. А вот дьявол – он внутри нас. Мы и грешим на каждом шагу… И здесь каждому свой выбор».

А теперь я попробую обобщить сказанное и сформулировать первый принцип:

Чтобы человек мог пропустить через себя то, что исходит от наших корней и ощутить это особое состояние, он должен быть открытым, т.е. свободным во всех смыслах, и эмоционально, и физически, и энергетически, и мысленно, и нравственно, а главное – духовно.

Вот один из примеров того, как наших детей уже с детства закомплексовывают и прививают им неестественную координацию во всевозможных танцевальных кружках, балетных студиях и многочисленных спортивных секциях. Возьмём конкретно постановку корпуса при академическом обучении: «Колени выпрямлены, ягодичные мышцы подобраны: живот втянут, плечи опущены, шея вытянута…» Одним словом – полный зажим, т.к. энергия уже не может свободно циркулировать по нашему телу. В результате, человек по всем «каналам» и основным «энергетическим центрам» перекрыт, а значит танцует или, лучше сказать, двигается, искусственно, за счёт своих сил. И уже не сможет ощутить того, что исходит от земли, неба, солнца, воды. Хотя именно в танце можно общаться с окружающей природой (на чём, кстати, были основаны некоторые школы свободной пластической импровизации и, в частности, школа Айсидоры Дункан у нас в Петрограде), не говоря уже о древних танцах. Но вернёмся к постановке корпуса. Что об этом говорят деревенские исполнители? «Стой, девка, свободно. Расти вверх. Колени тож свободные, не сгибай и не втягивай. И как бы стакан на голову поставь с водой. Это совсем хорошо. Выбивает и не топчется на ней ничего. А руки? Ты с руками как лятишь…» (Белгородская обл.). И вы попробуйте походить со стаканом на голове. Сразу же все на месте: и осанка, и спина, и живот — при этом внутренняя свобода. Я помню в свое время для меня была просто открытием курская пляска “Тимоня”. Нас, правда, с подругой Надеждой Петровой бабушки и не сразу пустили. Посадили смотреть… После проэкзаменовали и поставили оценки. Мне, помню, тройку с плюсом. После этого мы плясали часа два вместе с ними не уставая, без всякого напряжения и даже, наоборот, отдыхая душой. После я поняла, почему, глядя на выступления большинства наших танцоров-профессионалов, я устаю. Это от того, что внутри исполнителей происходит постоянная работа, порой переходящая в сильное внутреннее напряжение, от того, что тело находится все время в зажатом, рабочем состоянии. А оно должно быть свободным. Быть свободным — это не значит быть все время расслабленным.

 

И вот здесь мы подходим к другому, принципу:

Любое движение должно происходить как и м п у л ь с — р а с с л а б л е н и е. Объяснить это сложно. Лучше один раз показать. Но суть заключается в следующем. Человек находится в свободном состоянии. Импульс рождается в солнечном сплетении и мгновенно распространяется по всему телу. Далее следует расслабление и т.д. Но над всем этим можно и не задумываться, т.к. импульсы посылает нам мелодия, либо просто ритм. И нужно настолько гармонично сливаться с ритмом, чтобы он жил внутри нас.

Кстати, этот принцип “ритма” (я не замахиваюсь на слово “закон”) присутствует во всем. Вдох — выдох. День — ночь. И во всем этом прослеживается толчок и отдых. Правда, это уже тонкости для специалистов, но, как ни странно, такой сложной техникой владеют деревенские жители, особенно пожилые люди. А ритмичность такая, что нам и не снилось!

Не могу упомянуть такую очень важную, правда чисто техническую деталь. Это почти везде ощущение слабой доли. Так, например, в хороводах мы ходим на сильную долю (акцентируем) на “раз”, а в деревне чаще всего — на “два”, т.е. на слабую. Оттого они плывут и связывают мелодию, а мы маршируем и разрубаем. То же самое в плясках. Кажется такая мелочь — смещение акцента с сильной доли на слабую — но это уже совсем другая музыка и другая пляска (пользуясь терминологией джаза, возникает “свинг”).

Все это говорит о том, что если мы живем, не отрываясь от природы, в соответствии с её законами, то и в джазе, и в африканских плясках, и в курской “Тимоне” принципы будут одни и те же. Теперь об импровизации.

 

При всем своем желании я не смогла вспомнить ни одного исполнителя в деревне, который бы не импровизировал. И наоборот. Среди хореографов — профессионалов это редкость. А ведь именно через импровизацию раскрывается индивидуальность человека, его душа. Здесь самое время вспомнить наши псевдофольклорные праздники “плясуна”, где через сцену проходят сотни танцоров и все — на одно лицо (поверьте, не хочу никого обвинять, хочу лишь объяснить). На мой взгляд, это результат академического обучения, когда исполнитель воспринимает и воспроизводит движение чисто внешне, через зрение и мышление, но не пропуская это через свое “нутро”. Хотя часто ему нравится такое исполнение и оно кажется ему достаточно эмоциональным. Эмоции эти, однако, очень однотипны. Под лирическую мелодию — у всех одинаковая грусть, под пляску — одинаковая радость. И уже трудно отойти от этих штампов, углубиться внутрь себя, получить удовольствие от простого движения, “попасть в маятник”. А особенно трудно при академическом обучении получить удовольствие от общения с человеком, который танцует с тобой (в деревне без общения и пляски нет). А раз в душе пустота, то необходимы различные зрелищные эффекты, всевозможные трюки и всякие “динамичные” фигуры, которые для глаз, возможно, интересны, но душу не греют. А посему каждому — свой выбор. Я, например, по молодости тоже танцевала в подобных ансамблях, но уже после первых своих поездок по деревням сцена мне стала не столь интересна.

После многочисленных расспросов про старину очень захотелось прожить весь год так, как проживали его раньше: со всеми постами, церковными и народными праздниками. А, прожив это, приходишь к выводу, что всему свое время. И это уже другой принцип — своевременности (так как в фольклор играть нельзя). К примеру, в Поморье прошу бабушку спеть песню “Расцвели да повяли цветочки”, а она мне: “Вот осенью приедешь, тогда и спою про повядшие цветочки”. Или на Псковщине: “Бабушка, спойте, пожалуйста, масленку! — А ты, милая, в масленицу приезжай”. И начинаешь понимать, что для них это не игра, а жизнь. Поэтому-то масленицу интересно праздновать на масляной неделе… и на живой вечерине сидеть гораздо интереснее, чем на сцене. А если говорить о фольклорных праздниках, то их лучше всего приурочивать к каким-либо большим календарным праздникам, либо к ярмаркам, чтобы царил дух всеобщего веселья. Но, к сожалению, вспоминаются неудачные фольклорные фестивали, особенно если на них нет подлинных исполнителей. Порой такие фестивали могут наносить даже вред самим участникам, т.к. иногда возникает стремление быть лучше других, стремление понравиться, а не получить удовольствие… Часто это выливается в галаконцерты, поэтому многое зависит от руководителей ансамблей и от организаторов фестивалей.

 

Как это ни странно, а для некоторых, может быть, даже парадоксально, радость и удовольствие у народных исполнителей в танце или песне — это не эмоциональная взвинченность и не “психическая атака”, как это сейчас нередко случается с фольклорными ансамблями, а внутренний свет и душевное спокойствие, даже когда это очень громкое исполнение. А чтобы этому научиться, нужно живое общение. И это уже новый принцип — принцип живой передачи от исполнителя к исполнителю. По нотам или описаниям танцев эта “живая сила” не передается. Хотя человек, который знает традицию, вполне может оживить песню по нотам или танец по записи.

Правда, в наше время появилась видеотехника, создаются видеоархивы. Это, конечно, хорошо, но, тем не менее, любая техника убивает “жизнь”, теряется то самое ценное, что есть у человека — огонь души (Божья искра).

Говоря об этом принципе, не могу не затронуть очень больную проблему — общение с исполнителями в деревне. Они порой очень справедливо отзываются о нас: “Ходят тут, спрашивают. Они за это деньги получают, а мы им — пой”. Значит не оставили эти “фольклористы” душевного тепла после себя. А ведь нужно, как известно, не только брать, но и отдавать… Мы стараемся давать концерты, помогать по хозяйству, писать письма, и мы в ответе за каждую встречу, за каждую поездку.

Шестой принцип я бы назвала принципом органичности и целостности восприятия.

Невозможно заниматься только танцами и не петь или, по крайней мере, не испытывать интереса к песне. Невозможно петь только частушки и не слушать былин, баллад, духовных песен. Не должно быть вычленения чего- то одного из общего. И как. Яркий пример тому — талантливые исполнители, которые очень часто сочетают в себе способности певца, плясуна, игрока, сказочника и даже ремесленника. Мне посчастливилось встречаться с такими людьми. От них я слышала новые песни и сказки, созданные в русле традиции. Казалось бы в наше время, когда все русское умирает и на смену приходит западный образ жизни, вдруг происходит чудо.

Оказывается фольклор не только жив, но и продолжает развиваться.

Здесь, однако, возникает проблема обработки. Возникла она, возможно, еще в прошлом веке. Если за обработку берется какой-либо композитор или балетмейстер, воспитанный в самом лучшем академическом стиле и не знающий традиции, то он прежде всего губит мелодию. Я бы сказала так, что фольклор — это музыка земли. И через эту музыку от земли исходят токи, которые тревожат наши души и мы не можем оставаться равнодушными, слушая её. Но стоит изменить одну — две ноты не в соответствии с традицией (скажем, для красоты) — и сердце наше молчит. Мелодия умирает. Так, например, под “Камаринскую”, обработанную по всем классическим канонам, мне никогда плясать не хотелось.

Следующий (седьмой) принцип вытекает из предыдущего: человек должен вырасти на традиции.

Творчество, не связанное с традиционной культурой, зависит от личности. Уходит с арены талантливая личность и вместе с ней как бы угасает этот жанр. Такое творчество может передаваться только от таланта к. таланту. А вот фольклор, в отличие от академических законов, обладает живой передачей. Он может передаваться от всех всем, из поколения в поколение. Он в наших генах. И, если мы хотим хотя бы приблизиться к нашим традициям, мы должны «насмотреться и наслушаться», были бы желание и упорство, а со временем навыки и уверенность придут обязательно. Кому-то нужно много времени, кому-то мало, а в ком-то — все уже готово. Лишь бы человек не стоял на месте, постоянно развивался.

И вот здесь — новая проблема: подготовка учителей или, лучше сказать, переподготовка, т.к. очень многие должны переучиваться. А это сложно. Так, например, тяжелей всего для меня общение с “родными” хореографами. Сколько мы ни пытались в различных танцевальных коллективах водить хороводы, кадрили, «шены» и т.д. — нет глубины, нет искреннего удовольствия. Есть работа. Есть шаблонная эмоциональность. И, что самое грустное, они не чувствуют радости общения, танцуя друг с другом. Правда, танцоры, которые ездили в экспедиции, разделяют мои взгляды, хотя таких очень мало.

Исходя из всего этого, мы решили отойти от методов академического преподавания и попробовать в муз. училище им. Мусоргского на отделении народного пения отказаться от преподавания так называемого русского народного танца. В результате за 10 лет работы выпускники стали танцевать довольно свободно и гармонично (к нашей всеобщей радости). В основном все четыре года обучения ребята танцевали традиционные танцы, привезённые из деревень: “Шины”, “Метелицы”, “Восьмерки”, различные пляски, хороводы и, конечно, игры, которые уже за полгода могут “раскомплексовать” даже самых замкнутых.

Игры, пляски и хороводы исполняются на протяжении всех четырех лет, но акценты делаются различные:

1 год — знакомство с ритмической основой. Движения ног. Всевозможные дроби.

2 год — общая координация и, в частности, ног с руками. Ощущения рук — это очень тонкие ощущения. Если это, например, Юг, то ты сам должен почувствовать, именно через руки, что танцевали славяне. То есть, если это рост пшеницы, то руки — как бы стебли, по которым течёт жизнь. Все ощущения очень индивидуальны, хотя, конечно, лучше один раз увидеть,

чем много писать об этом. А в плясках более позднего периода — уже другое состояние. Если Север — руки также другие.

3 год — хороводы. Это самое сложное, т.к. в первооснове своей они несли ритуальный смысл. Поэтому хороводы начинают получаться только где-то к третьему году обучения.

4 год — предлагается импровизация, т.к. уже появляется свобода и координация, уверенность и красота движения, что является одним из самых ценных качеств в танце.

Конечно, есть определенная система. Есть и работа над чисто техническими моментами. Но, в основном, все обучение построено на образном восприятии. Постоянной разминки нет. Она возникает по необходимости.

Урок приближен к вечерине (он проходит раз в неделю). И уже к четвертому году обучения проблем с движением ни у кого не возникает. Даже бывали случаи, когда человек вообще не занимался, а только присутствовал на занятиях в течение 2-3 лет и “вдруг” происходит выплеск, замечательный результат, которого никто не ожидал. Это значит шло накопление, шла работа подсознания.

Кстати, то же самое мы наблюдаем и в наших собственных детях, которых отдельно мы ничему не учим. Достаточно того, что они находятся в этой среде. Так, например, сыновья у моей подруги (одному 4 года, другому 5 лет) уже играют на балалайке, на гармони, на кугиклах и замечательно пляшут, разве что на людях еще стесняются.

А среда, в которой они растут — это не только наши семьи, но еще и детский этнокультурный центр “Китежград”. Всем известно, что существуют разные пути приобщения к русской культуре. В “Китежграде”, например, выбран путь проживания круглого года по народному календарю. Мы возрождаем забытые народные праздники. Разработана специальная программа, где есть и Закон Божий, и фольклор, и экспедиционные выезды в деревни с концертами и многое другое. А самое главное — есть результат. Наши дети уже сами порою проводят вечерины и праздники (а им от 12 до 15 лет). Когда же мы с ними были на фольклорном фестивале в г. Выборге, то организаторы фестиваля на заключительном празднике устроили зачем-то шведский стол с дискотекой. Ребятки наши немного “попаслись” у этого шведского стола, но дискотеку с ревущей поп-музыкой не выдержали и ушли на улицу. А там с большим удовольствием под гармошку плясали всевозможные народные бытовые танцы. Для меня это был настоящий праздник…

Некоторые скептики в свое время говорили мне: “Ваш фольклор уже умирает, а то, что умерло, уже не возродишь”. Так вот дети наши доказывают обратное. Только очень важно, чтобы не был потерян самый ранний возраст, чтобы ребенок с младенчества и до 10 лет приобщался к родным истокам, иначе будет поздно, т.к. теряется потребность в естественном самовыражении в песнях, плясках и даже играх. Теряется потребность в общении друг с другом. Вот почему именно в детском возрасте необходимо погружение в глубину народных традиций. Это формирует силу духа человека. И какую бы профессию не выбрали наши ребята, в них уже сейчас видно личностное, не “технарское”, а творческое восприятие жизни. И, я уверена, что каким бы делом они ни занимались, подходить к этому делу они будут творчески.

Галина Владимировна Емельянова

Об авторе:

«Китеж» (С-Петербург). Фольклорно-этнографический ансамбль «Китеж» состоит поистине из энтузиастов своего дела. Участники коллектива много и часто бывают в экспедициях. География их исследований охватывает всю страну от С-Петербурга и Ленинградской области до берегов Белого моря.

Но главным достоинством этого коллектива является то, что все ими собрано они воплощают и несут людям. Особенно надо сказать о руководителе коллектива Галине Владимировне Емельяновой – это ведущий

этнохореограф страны, человек у которого за спиной более 30 лет фольклорных экспедиций. Но главным её достоинством является то, что она не только может рассказать о традиционном народном празднике, но и принести его с собой, это поистине человек-праздник. Галина Владимировна Емельянова – профессиональный хореограф, окончила балетное отделение Университета Культуры и Искусства.

Оригинал текста: http://www.screen.ru/folk/emelyanova/